Notepad++

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: апатия (список заголовков)
23:18 

уж лучше б беременна

П
Ты делаешь все, чтобы я вспоминала не тебя.

А эти две песни навсегда будут напоминать мне только одного человека:
Братья Гримм - Аэроплан
Братья Гримм - Сердце

@темы: апатия

14:08 

Когда мне не хватает секса, он начинает мне сниться.

П
Твою же ж мать.
Кажется, этот человек не даст мне покою ни в этой, ни в последующих жизнях.


Во сне меня швыряло во времени — то в диалоге выяснялось, что прошло аж 24 года с момента моего с ним знакомства, то, сопоставив происходяшее, можно было сказать наверняка, что события ссылаются не дальше, чем на несколько ближайших недель.
Ни с того ни с сего, Женя попросила меня сопроводить ее на примерке выпускного платья для колледжа. Платье, к слову, оказалось весьма интересным, - длинное вязанное макси, состоящее из толстых ярких горизонтальных полос (точно помню ярко-малиновую полосу в центре платья, приходящуюся, пожалуй, на низ живота Жени). Помню, тогда мне подумалось "эти женщины вынуждены сидеть здесь с утра до ночи, даже не имея представления, какая чудесная погода за пределами этого прохладного, даже холодного, цеха". По просьбе Жени я примерила ее выпускное платье, которое оказалось даже мне с моим чудовищно огромным ростом, по сравнению с Женей, слишком велико. В тот самый момент, когда я старательно пыталась выискать положительные стороны этого платья, висевшего на мне, пожалуй, даже хуже, чем на вешалке, резко приоткрылась тяжелая железная дверь, которая, почему-то, не составила для нас проблем, когда мы спускались в цех, - только сейчас я обратила внимание, какая она отвратительно грубая и невыносимо тяжелая.

Сквозь вновь приоткрывшуюся щелку протиснулось неприятное наглаватое лицо, тогда оно мне показалось знакомым; убедившись, что ему ничего не грозит, парень распахнул дверь шире, и из глубины соседнего помещения я услышала знакомый голос, столкнуться с обладателем которого, я бы меньше всего хотела. В голосе этого ничтожного человека, которого я уже когда-то простила за все им причиненное, но встретиться с которым не было ни малейшего желания, в его голосе чувствовалась насмешка и приличная доля сарказма, которые прошли сквозь мое тело, оставив после себя страшное чувство преследования. В пустое помещенье, стены которого были целиком из холодного серого бетона, врывались омерзительные звуки, наполненные злорадством и только ему понятным чувством радости, что я снова найдена и вновь им преследуема. Все, находившиеся в комнате люди, слышали эти ругательства в мой адрес, слов которых я не запомнила, пожалуй, по причине сильнейшего испуга. Помню, как в мгновение, моя размеренная, пригретая солнцем, жизнь куда-то испарилась, взамен которой, душа и сознание наполнилось пониманием, что нужно скорее бежать отсюда, - куда угодно, и оставаться там, пока все не утихнет.

Я увидела его только мельком. Живот был впалым, но он не был худым или изнуренным, скорее жизнь преподносила ему трудности, с которыми он успешно справился, заработав дюжину терпения и желание мстить, помню, тогда я подумала "он сидел.."; лицо выражало злобу и жестокость; он по-прежнему рослый и крупный, и снова отпустил волосы. Впервые я видела его за рулем мотоцикла. Все мною увиденное еще больше меня встревожило. Я была потеряна, и понятия не имела, куда прятаться от вновь настигшей меня беды. Про Сашу я в мгновение забыла, — его не было в моей голове ни в момент сильнейшего потрясения от услышанного, ни когда этот мерзавец уехал, почему-то меня ни разу не посетила мысль, что именно он мог бы меня спрятать, защитить меня...

Я стремительно уносила ноги, забыв и о платье, и о моей спутнице. И тут... провал, огромная пустая бездна в моей памяти. Возможно, страх от увиденного потряс меня настолько, что я совершенно не помнила дорогу домой. Не знаю, как добиралась до нашей съемной квартиры, казавшейся раньше мне такой уютной и безопасной. Я знала, что пока не окажусь по ту сторону нашей двери, пока не защелкну замок нашей стальной двери, я ни секунды не буду в безопасности. И даже, будучи уже "дома", я все равно не буду чувствовать себя защищенной. Я уже видела нашу орехово-вишневую дверь, но последние шаги давались с трудом, — ноги подкашивались, в голове все шумело: были какие-то голоса, соседские разговоры, детские крики на улице, скрип металлических качелей, глаза будто покрылись непрозрачной пеленой, — я чувствовала себя больной, одурманенной. Последние несколько шагов. Достать ключи. Быстро отпереть дверь, незаметно нырнуть внутрь и захлопнуть ее на ближайшие несколько дней, пока все не уляжется, а я не "поправлюсь".

Но он не позволил мне этого сделать, он не дал мне возможности даже попытаться скрыться от страха вновь испытать уже знакомые чувства обмана, одиночества, насмешки. Он будто стоял за углом, наблюдая мою беспомощньсть и обреченность; если бы у меня была возможность увидеть его, наверняка я бы натолкнулась на ухмылку, так подходящую его лицу — злобная насмешка выражалась не только его полными губами, но и глазами, которые, казалось, способны были вырвать из души все самое личное, оберегаемое, сокровенное, — такая ухмылка уже давно вросла в его лицо. Он словно появился неоткуда, очень стремительно оказался в опасной ко мне близости, схватив меня за плечи. Все, что я успела, — глубоко вдохнуть от испуга и издать звук, похожий на тот, который вырывается из уст возбужденной девушки, к шее которой прильнули горячие влажные губы молодого юноши. Хотя мой вздох был наполнен противоположными чувствами. Все, что я в тот момент осознавала, это то, что я поймана, что пытаться бежать нет смысла, что это конец.

Он почти втащил меня в мою же квартиру, так оберегаемую мной от посторонних глаз, так обожаемую мною из-за ее удаленности, изолированности от людей, встреч с которыми, я тщательно избегала. Он захлопнул дверь. Я стояла в середине комнаты, не спуская с него напуганных уставших глаз. Как ребенок, пугающийся холодного ветра, я прижимала лопатки друг к дружке и вдавливала шею в плечи, будто сейчас мне предстоит страшнейший прыжок с парашютом. Губы стыдливо вбирали воздух. Все тело было в мурашках. Казалось, я никогда раньше не испытывала такого страха. Он достаточно быстро приближался ко мне, отчего мое сердце было готово вырваться из груди, лишь бы не знать, что будет дальше. Наверное, я в тот момент была еще более беззащитна, чем бездомный котенок при виде компании пьяных мололеток. Он подошел совсем близко, грубо взял меня за плечи, сказав, что давно ждал этого момента. Что представлял себе, как будет сдирать с меня одежду, что вновь позарится на мое самое сокровенное. Тогда я не могла думать ни о чем, кроме страха, заполняемого меня, но сейчас я не могу понять, почему этому человеку пришлось пережить неприятности, сделавшие из него монстра, и как я была к этому причастна. Медленно для него и стремительно для меня, он начал спускать рукав моего летнего платья. Когда я попыталась прекратить это, вырваться из его цепких лап, он будто накинулся на меня, не оставив мне ни малейшего шанса на спасение. Пока я совершала попытки избежать последствий его извращенной фантазии, в мгновение он избавил мое тело ото всех одеяний, к величайшей радости для него был жаркий летний день — на мне почти не было одежды. Помню, как его глаза загорались все сильнее, когда он приближался к поставленной цели, избавляя меня от платья. Прошли считанне секунды, как я оказалась в пастели, на той самой, на которой мы просыпались с Сашей в обнимку и предавались утренним ласкам. Никто никогда не держал меня ТАК крепко, как держал меня он. Я буквально была прижата к кровати и обездвижена. Когда он уже был во мне, ликуя от радости и сопровождая это омерзительными моему уху комментариями, я уже крепко зажмурила глаза и погрузилась в какой-то свой мирок, по-видимому, куда попадают все "испорченные" души. Не представляю, сколько времени прошло, пока он тяжело дышал на мое лицо и стонал не столько от возбуждения, сколько от несравмой ни с чем радости, что добился, что отомстил и что, главное, я страдаю. Он это знал, и это было своего рода источником еще более глубоких ощущений и, как бы он это назвал, экстаза.

Я сидела, укутавшись в одеяло, когда ключ в дверном замке провернулся. Только сейчас я вспомнила о Саше. О том, что уже давно вечер и что с минуты на минуту он должен войти в комнату, не ожидая увидеть раскиданную по полу одежду, меня и его голыми. К слову, "ничтожный человек" все еще находился в комнате, лежа на противоположном краю кровати, рассматривая мое лицо все с той же злобной ухмылкой. Я вскочила с кровати, чтобы запереть дверь, чтобы у меня было чуточку больше времени, чтобы спровадить его из дома, чтобы Саша не видел всего этого, чтобы тихонечко пережить случившееся в себе. У меня не было плана, как избегать его впредь, я только знала, что никто не должен узнать о случившемся. ... но это был Саша. Он пытался открыть дверь ключом. И именно в этот момент я поняла, что человек, смотревший на меня, лежа на моей кровати, не только утешил свое самолюбие, воспользовавшись мной, но и вновь сломал меня и мою жизнь. Ничего не оставалось, я открыла защелку и села обратно на кровать. Саша отчего-то не был ошеломлен увиденным. Он сел передо мной. В этот же самый момент с несполжающей улыбкой подонка В. схватил свое барахло и выбежал из квартиры. Никто не бежал за ним, чтобы набить морду. Почему-то я знала, что Саша мне не поверит, что бы я ему не рассказала, насколько правдивой бы не была история. Я бросилась ему на шею и что-то мямлила сквозь горькие слезы. Тогда мне казалось, что мир остановился, но только для меня. Что я потеряла всех, что многое придется сделать, чтобы вернуться к нормальной жизни. На мои всхлипывания Саша сказал "я знаю...", я так хотела поверить, что он действительно меня понимает, но почему-то я чувствовала, что это последние объятия, которые он разделяет со мной...

@темы: страх, апатия, месть

20:15 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:45 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:16 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:03 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:23 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
17:16 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
20:32 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:01 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
20:10 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:48 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:54 

П
bqlo u menja s utra plohoe pred4uvstvie..

@темы: Любовь, апатия, грусть, страх

23:49 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:19 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:54 

невозможно пропустить

П


Знаешь, я давно хотела поговорить с тобой. Да только времени, вот, всё как-то не было. А, может, и было. Только к разговору я была не готова.
Я всегда представляла, что сяду я напротив тебя, и в глаза тебе смотреть не буду… Я к окошку отвернусь молча. И услышу за спиной щелчок зажигалки, и дымом запахнет сигаретным… Я тоже закурю. Я с шестнадцати лет курю, папа… Ты не знал? Догадывался, наверное.
Ты у меня боксёр бывший, у тебя нос столько раз сломан-переломан, что ты и запахи давно различать разучился… А я пользовалась этим. Сколько раз я приходила домой с блестящими глазами, насквозь пропитанная табачным дымом, а ты не замечал… А замечал ли ты меня вообще, пап? Ты всегда мечтал о сыне, я знаю. Вы с мамой даже имя ему уже придумали - Максимка. А родилась я… Первый блин комом, да? Наверное. Поэтому через четыре с половиной года на свет появилась Машка. Ты думаешь, я маленькая тогда была, не помню ничего? Помню, пап. Не всё, конечно, а вот помню что-то. Помню, как плакал ты, положив на рычаги телефона трубку, сразу после звонка в роддом. Плакал, и пил водку. А потом ты молиться начал. По-настоящему. Вот как попы в церкви читают что-то такое, нараспев, так и ты… Я так не умею. Хотя всегда хотела научится. Вернее, хотела, чтобы ты меня научил, папа… Может, ты бы меня и научил, если бы я попросила. А я ведь так и не попросила. Просить не умею. Как и ты. Ты молился и плакал. А я смотрела на тебя, и думала, что, наверное, случилось что-то очень важное. И не ошиблась.

Машка стала для тебя сыном. Тем самым Максимкой… Твоим Максимкой. Ты возился с ней с пелёнок, ты воспитывал её как мальчика, и это ты водил её семь лет подряд в секцию карате. Ты ей кимоно шил сам. Не на машинке, нет. Я помню, как ты выкройки делал на бумаге-миллиметровке, а потом кроил, и шил. Руками. Своими руками…

Я завидовала Машке, папа. Очень завидовала. И вовсе не тому, что у неё было всё: лучшие игрушки, новая одежда… Нет, я завидовала тому, что у неё был ты. А у меня тебя не было. А ты мне был нужен, пап. Очень нужен. Мне тоже хотелось быть твоим сыном. Я и грушу эту твою самодельную ногами пинала, и на шпагат садилась со слезами – и всё только для того, чтобы быть как Максим. Или, хотя бы, как Машка… Не вышло из меня каратистки. Какая из меня каратистка, да, пап? Самому смешно, наверное… Зато я музыку любила. Хотела научиться играть на пианино. Маше тогда года три ведь было? С деньгами, помню, было туго. А я очень хотела играть на пианино… И ты купил мне инструмент. В долги влез, но купил. И сам тащил полутонную махину к нам на второй этаж… У тебя спина потом болела долго, помнишь? Нет? А я помню, вот. Сколько я в музыкальной школе проучилась? Года два? Или три? Совсем из памяти стёрлось. Мне так стыдно тогда было, пап… Так стыдно, что я была плохой ученицей, и у меня не было таланта, и пианино мне надоело уже на втором году учёбы… Прости меня.

Знаешь, мне тогда казалось, что ты совсем меня не любишь. Это я сейчас понимаю, что ты воспитывал меня так, как надо. И мне, спустя многие-многие годы, очень пригодилось оно, воспитание твоё. Ты учил меня не врать. Ты меня сильно и больно наказывал. Именно за враньё. А врать я любила, что скрывать-то? Ты никогда не ругал меня за плохие отметки, или за порванную куртку… Ты просто смотрел. Смотрел так, что я потом очень боялась получить в школе двойку. И ведь не наказывал ты меня за это никогда. Ты смотрел. И во взгляде твоём злости не было. И не было раздражения. Там было разочарование. Во мне. Как в дочери. Или как в сыне? Не знаешь? Молчишь? Ну, я не стану лезть к тебе в душу.
А помнишь, как мы с тобой клеили модель парусника? Ты давал мне в руки каждую деталь, и говорил: «Вот это, дочка, мидель шпангоут, а это – бимс..», а я запоминала всё, и мне очень интересно было вот так сидеть с тобой вечерами, и клеить наш парусник. Ты потом игру ещё такую придумал, помнишь? Будто бы в нашем с тобой кораблике живут маленькие человечки. И они выходят только по ночам. Мы с тобой крошили хлебушек на палубу, а утром я первым делом бежала проверять – всё ли съели человечки? Уж не знаю, во сколько ты вставал, чтобы убрать крошки, но я караулила парусник всю ночь, а к утру на палубе было чисто…

А ещё ты всегда учил меня быть сильной. Учил меня стоять за себя. Драться меня учил. И я научилась. Может, не совсем так, как ты объяснял, но научилась. Зато я разучилась плакать… Может, оно и к лучшему. Ведь мужчины не плачут, верно, пап? Вспомни-ка, сколько раз в жизни ты за меня заступался? Не помнишь? А я помню. Два раза. Первый раз, когда мне было десять лет, и меня побил мальчишка из моего класса. Может, я б и сдачи ему б дала, как ты меня учил, но он меня по животу ударил, а живот защищать ты меня не научил почему-то… И я впервые в жизни прибежала домой в слезах. И ты пошёл за меня заступаться. Помню, как отвёл ты в сторону этого, сразу зассавшего, мальчика, и сказал ему что-то коротко. А потом развернулся, и ушёл. Так я и не знаю до сих пор, что же такое ты ему сказал, что он до девятого класса со мной не разговаривал.

И второй раз помню. Мне тринадцать было. А в школу к нам новый учитель физики пришёл. Молодой, чуть за двадцать. Он у нас в подъезде на лестнице сидел, меня ждал, цветы мне дарил, и духи дорогие, французские… И я тогда сильно обиделась на тебя, папа, когда ты пришёл в школу, и на глазах у всего класса ударил Сергея Ивановича, и побелевшими губами процедил: «Ещё раз, хоть пальцем…» Не понимала я тогда ни-че-го… Вот и все два раза. А сколько потом этих раз могло бы быть, и не сосчитать… Только к тому времени я научилась защищать себя сама. Плохо, неумело, по-девчачьи… Но зато сама. А ты видел всё, и понимал. И синяки мои видел, и шрамы на моих запястьях. И никогда ничего не спрашивал. И я знаю, почему. Ты ждал, что я попрошу тебя о помощи. Наверное, ты очень этого ждал… А я, вот, так больше и не попросила… У тебя были дела поважнее, я же понимала. Ты растил Машку. Свою… Своего… Всё-таки, наверное, сына. А я растила своего сына. Одна, без мужа растила. И учила его не врать. И наказывала строго за враньё. Поэтому он у меня рано разучился плакать.

А потом Машка выросла. И я выросла. И даже твой внук – тоже вырос. И вот тебе, пап, уже пятьдесят четыре. И мне двадцать девять. И Машке двадцать пять. Только где она, Машка твоя? Максимка твоя? Где? Ты знаешь, что она стесняется тебя, знаешь? Ей стыдно, что её отец – простой мужик, без образования, чинов и наград. Ей стыдно за твои кроссовки, купленные на распродаже, стыдно за твои татуировки. А мне – мне не стыдно, ясно?! Мне пофик на образование твоё, на награды, которых тебе не дало государство, и на чины, которых ты никогда не выслужишь. И я люблю твои татуировки. Каждую из них знаю и люблю. И ты никогда не называл их «ошибками молодости», как любят говорить многие. Ты тоже их любишь.

Я не Машка. И я не Максим. И, наверное, мы с тобой когда-то давно просто упустили что-то очень важное… Зато я знаю о твоей мечте, папа. Я знаю о твоём слабом месте. Ты никогда не видел моря… Никогда. Помнишь, как в фильме «Достучаться до небес»? «Пойми, что на небесах только и говорят что о Море, как оно бесконечно прекрасно, о закате который они видели, о том, как солнце, погружаясь в волны, стало алым как кровь, и почувствовали, что Море впитало энергию светила в себя, и солнце было укрощено, и огонь догорал уже в глубине. А ты, что ты им скажешь, ведь ты ни разу не был на Море, там наверху тебя окрестят лохом…»
Ты никогда не был на море. А всё потому, что ты слишком, слишком его любишь… Мы с твоей племянницей хотели тебя отвезти туда, на песчаный берег, а ты не пошёл. Ты сказал нам: «Я там останусь. Я уже никогда не вернусь обратно. Я там умру…»

Знаешь, пап, а давай поедем на море вдвоём, а? Только ты и я… И никого больше не возьмём с собой. Пусть они все остануться там, не знаю где, но где-то за спиной… Машка, Максим этот ваш… Оставим их дома. И уедем, папа. Туда, где Море, Ты и Я… И, если захочешь, мы останемся там вместе. Навсегда. Я даже умру с тобой рядом, если тебе не захочется сделать это в одиночестве…

Я хочу придти с тобой на берег, вечером, на закате… Хочу на тёплый песок сесть, и к тебе прижаться крепко-крепко. И на ушко тебе сказать: «Папка, ты ещё будешь мной гордиться, правда-правда. Может, не прав ты был где-то, может, я где-то не права была, а всё-таки, у меня глаза твоей мамы…» И улыбнусь. И щекой мокрой, солёной, о бороду твою потрусь, жёсткую… Ты помнишь свою маму? Наверное, смутно. Тебе четыре года было, когда мамы твоей не стало… Только фотографии старые остались, чёрно-белые, почти жёлтые от старости… Там женщина. И у неё глаза мои. Хотя, скорее, это у меня – её... А ты только недавно это заметил… Да пустое это всё, пап. Глаза, волосы… Неважно это всё. Я ведь что сказать тебе хотела всегда, только так и не собралась с духом…
Я люблю тебя, папа.

И не отворачивайся, не нужно. Ты плачь, пап, не стесняйся. Я же видела как ты плачешь, тогда, давно, когда Маша родилась… И никому не рассказала. Значит, мне можно доверять. Ты… Ты просто достань свой большой коричневый носовой платок, и прижми его к глазам, как тогда…
И ещё…

Пап, научи меня молиться. По-настоящему. Как попы в церкви, нараспев. Только чтобы я плакала при этом, как ты…
А летом мы с тобой обязательно поедем на Море.
И тебе совсем необязательно умирать.
Потому что…

«…Стоишь на берегу, и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с Моря, и веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась…»

(с) Мама Стифлера

@темы: Любовь, апатия, воздух, грусть, дым, пленящее, страх

12:05 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:12 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:01 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:19 

lock Доступ к записи ограничен

П
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
главная